Стриж

Смотрю я на теперешних маленьких детей, какие они сытые, ухоженные, вконец избалованные, не признающие никаких авторитетов. И так иногда охота бывает угостить их хворостиной, когда они особенно сильно орут, бегают по хате, что впору куда-нибудь убежать, чтобы ничего не видеть и не слышать. Но сразу является «золотая рота» в лице мамы и бабушки: «Дед, успокойся, вспомни, какой ты сам был в детстве».

17.08.2011   Культура   0 коммент.   1552 просм.    Автор: Николай Провалов

Не помню, каким я был в своем детстве, но в моем детстве была война. Обстрелы, бомбежки, мины. Надрывные крики матерей по своим погибшим деткам, которых сильно интересовали «игрушки войны», разбросанные повсюду.
Вспоминаю лето 1941 года, когда через нашу Ольховку шли группами и в одиночку вконец измученные красноармейцы с одной винтовкой на троих. Мы: мать, бабушка, я и сестра часто стояли возле дома и сочувственно смотрели вслед уходящим. Первой не выдерживала бабушка Марфа Никифоровна и начинала причитать: «Ох, милые вы наши мученики. На кого вы нас покидаете. Немец-то, слыхать, уж в Долгом».  Один боец в оборванной, мокрой от пота гимнастерке оглянулся: «Не горюй, мамаша, мы еще повоюем и обязательно вернемся».
A однажды шли три красноармейца, и один из них, самый пожилой, вел на поводу совсем крохотного жеребенка. Солдат подошел к нам и обратился к бабушке: «Вы, мамаша, вижу, добрый человек. Возьмите вот жеребеночка. Его мать Звездочка погибла вчера во время последнего боя на батарее. Куда нам с ним? Пропадет. А у вас как-нибудь вырастет и станет добрым помощником. Возьмите уздечку его матери. Когда-нибудь она будет ему впору». Мать и бабушка заплакали навзрыд, а мы с сестрой обрадовались и побежали к лошадке.
Жеребенок был красив, несмотря на свое детство. Был он черный, как смоль, с длинным вьющимся хвостом, гривой ежиком, славной небольшой мордочкой с большими карими глазами. Нас он нисколько не боялся, а только помахивал хвостом и тихонько ржал, как ворковал. Мы загалдели: «Бабушка, мам, давай возьмем. Гляньте, он совсем смирный и красивый какой».
--Эх, неразумные, что же мы с ним будем делать, чем кормить и поить?
--Возьми, бабушка, - заголосила сестра, - я ему буду отдавать свое молоко и хлеб.
Короче, жеребчик остался у нас, и назвали мы его Стрижом.
Вскоре ночью мы покинули родную деревню. Отец был активным коммунистом, и некоторые доброхоты из местных грозили: «Останетесь, придут немцы, мы вас на терке изотрем». Кругом полыхали пожары, и слышалось эхо далеких взрывов.  Погрузив весь скарб на корову Зорьку, и взяв две большие ковриги домашнего хлеба, мы двинулись в сторону села Норовка, где днем пережили налет фашистской авиации на нашу отступающую часть. Я с какой-то местной бабусей прятался в лопухах и хорошо видел черные кресты на крыльях, и как бомбы летели к земле, когда самолет выходил на пике. Было очень страшно, но я больше всего переживал за Стрижика. Однако, все обошлось. Вечером мы собрались и пошли в сторону с. Навесного. По пути жили неделю в придорожных кустах и пережили еще одну бомбежку деревни Паниковец. И на этот раз все обошлось. Зачастили дожди и мы пришли в Навесное. Здесь поселились у родственников и до глубокой осени жили сносно у них.
Помню, как наши сбили немецкую «раму» и как мы бегали смотреть, что от нее осталось. Фашистский летчик приземлился прямо в пруд и утонул там вместе с парашютом и амуницией. Осенью приехали особисты и приказали Навесное покинуть.
Бабушка с коровой и жеребенком пошли пешком, а нас и еще две семьи погрузили в кузов полуторки и отвезли в Долгоруковский район, в деревню Озерки. Здесь нас никто не хотел брать на квартиру, тем более, с коровой и жеребенком, который к тому времени, несмотря на все передряги, подрос и похорошел.
Всю зиму мы прожили у одной доброй хозяйки на берегу большого пруда, которая приютила не только людей, но и скотину. Бабушка ходила побиралась. Помню, с какой жадностью мы набрасывались на мерзлые куски хлеба. Но неизменно из нашего «пайка» выделяли кринку молока и кусок хлеба нашему любимцу – Стрижу.
Настал 1943 год. Наши разбили немцев под Сталинградом и мы засобирались в родные места. На этот раз ехали на санях, а бабушка, Зорька и Стриж шли вновь пешком. На родные пепелища (немцы сожгли деревню в феврале 1942 года) не пошли. Остановились в деревне Березки, что под Норовкой. Здесь у нас случилось большое горе. Подорвалась на противотанковой мине наша верная кормилица Зорька. Помню, как рвали на себе волосы мать и бабушка, и как ревели мы с сестрой над погибшей. Стриж махал хвостом, бил копытом и вовсю ржал. Видимо, он хорошо понимал ситуацию и принимал происходящее близко к своему доброму сердцу. Стали жить без молока. Стерегли Стрижа по очереди, водя на поводу на материнской уздечке и рвали ему траву на ночь. Наконец, перебрались в свою деревню и поселились в сарае. Отец прислал денег, и мать купила телку. На зиму кое-как запотолочили и покрыли бурьяном хату. Мы с бабушкой, утопая по пояс в снегу, ломали чернобыльник и вязанками таскали его на топливо.
Наступил 1944 год. Отец приезжал с фронта на побывку из Польши после страшного ранения. Польский бандит финкой ударил его сзади. Нож прошел в сантиметре от сердца.
Однажды через нашу деревню проходил в сторону станции Студеное запасной пехотный полк. Все красноармейцы были одеты с иголочки, на всех - погоны. Особенно наши женщины любовались бравыми молоденькими лейтенантами. Ох, как я их теперь понимаю. А раньше подсмеивались над ними. Стриж не отходил от нас. Вечером мы резвились, а днем я водил, а он вместе с телкой таскал бороны. И вот к нам подъехал тоже на коне капитан, и, увидя Стрижа, приступил к бабушке. Мы, мол, мобилизуем у вас коня. Пусть послужит ратному делу. А здесь он хоть и нужен, но не так, как нам. Будет возить полевую кухню, и подвозить на батарею снаряды. Мы крепко плакали, но Стрижа отдали. Помню, как он уходил, все оглядывался и жалобно ржал. Мы в ответ голосили на все голоса. А как его проводили, будто свершили предательство и ежеминутно его вспоминали. Как он там, на фронте, жив ли, здоров?
К осени пришло письмо из части, где служил Стриж. Конечно, оно забылось за дымкой лет, но кое-что осталось: «Пишет вам красноармеец ездовой, старший сержант Егоров и хочет поблагодарить вас за прекрасную лошадь. Мы его любим всей батареей. В последнем бою он спас всех нас, неустанно подвозя снаряды». Больше никаких известий о нашем дорогом Стриже не было. Он прошел с нами трудные версты войны и не раз помогал нам. Да, в моем детстве была война, но был и Стриж. Все забылось, стерлось, а его помню живо, ярко. Значит, было детство и у меня, хоть голодное и страшное. С «игрушками войны», которые выбивали глаза, отрывали пальцы и убивали. Но уцелевшие выросли людьми-патриотами, крепко любящими свою Родину.