…В начале войны Татьяна Гавриловна Кутафина была юной семнадцатилетней девушкой. Вместе со страшным известием о Второй мировой, вспоминает она, разбились юношеские мечты о дальнейшей безмятежной жизни.
 11.02.2015
 Общество
 0 коммент.
 457 просм.
 Автор: Оксана Стаханова
 Т. Г. Кутафина справнуками (фото с сайта odnoklassniki.ru). Ее папу забрали на фронт в самые первые дни войны. Вместе с мамой остались дети. Все семеро. Татьяна Гавриловна была старшей и приняла все тяготы тыловой жизни, голод и неимоверные усилия по сохранению жизни младших братьев и сестер. И эти страшные будни стали обыденностью, а вовсе не чем-то героическим для этой маленькой и хрупкой женщины, сегодняшней бабушки, чье детство украла война, отучившая ее плакать.
— Будни наши не были радостными, каждого с самых первых дней войны одолевало чувство тревоги за себя, родных, за отцов и мужей, ушедших защищать Родину. «Похоронки» приходить начали сразу, слезы и горечь потерь поселились в селе. Мы тоже получили «похоронку» на папу позже, он погиб на Смоленщине, - с этих слов начала рассказ о жизни в военные годы.
В сорок первом юная Татьяна работала в колхозе: косила, вязала колосья… Ей доверяли возить зерно на элеватор. Девушка запрягала лошадь, грузила тележку – и вперед. Пятнадцать километров она проезжала самостоятельно. А как немцы подошли к городу, то всех девушек старше пятнадцати направляли рыть окопы.
— Не боялись мы тяжелого труда, - и для большей убедительности хлопает руками по коленям, - но окопы эти вовек не забуду. Чуть низинка, начнешь углубляться, и пошли грунтовые воды. Но копать приходилось все равно, хоть и стоишь по колено в ледяной воде. Выдавали нам резиновые сапоги, но они не выручали, вода затекала в обувь все равно. А обмороженная кожа на руках лопалась и кровоточила.
Когда немцы наступали, работниц увозили. Но однажды не успели уйти вовремя, и вот тут юная Татьяна первый раз и увидела врагов, можно сказать, лицом к лицу. Было это так:
— Прятались мы все в окопе, мама, бабушка, братья и сестры. И тут фашисты подошли, выгнали нас из укрытия, построили друг за другом. Стою – ни жива ни мертва, так и думала, что стрелять начнут. Голову наклонила, жду, что будет. А мне мама на голову платок повязала низко, почти на глаза, да еще лицо грязью измазала, чтоб подумали, что больная девка и страшная. Но не тут-то было. Двое немцев к нам подошли. Один сорвал с меня платок и говорит: «Ишь, панинка, гут, гут!» Отбросил платок в сторону и по-своему что-то начал «калякать», а мы не понимаем, но потом разобрались: хотел немец руки помыть, и чтобы я ему водичкой полила.
И тут мама вступилась, говорит, я полью, а девка у нас, мол, больная, хворая, не трогали б вы ее. Это я теперь понимаю, мама смело поступила. Так, конечно, любая мать вступилась бы за своего ребенка. А я тем временем скорей платок подняла и снова укрылась им. А немец увидел: «Ишь, - говорит, - панинка, молодая, а хитрая!» Разгадал, значит нас, но плохого, на наше счастье, ничего не сделал.
Такая вот была со мной история.
Татьяна Григорьевна рассказала, что в оккупированной деревне немцы не расстреливали мирное население. Грабить – грабили, били сильно молодых парней, прямо на улице могли поймать, бросить на лавку и высечь до полусмерти. Пороли так часто, что лавки не просыхали от крови… От этого уже было страшно очень.
Отступая, гитлеровцы забирали с собой скотину, какая еще оставалась во дворах односельчан. Из дома Кутафиных свели корову. Татьяна Гавриловна вспоминает, что сразу поняла, что без телушки всю семью ждет голодная смерть, и решила, что обязательно должна спасти братьев и сестер.
— Жалко было мне телушку нашу, боялась, что не выживем мы без нее, умрем с голоду, семья-то большая, и все дети малые. Немцы пошли, а я опять к матери: «Пусти, пойду, попрошу, чтобы отдали телушку, может, сжалятся?!» А мать запрещает: «Не ходи. То ли ты возьмешь телушку, то ли тебя вместо телушки убьют…». Но все равно не осталась дома. Бежала следом, падала, просила, цеплялась за коровку, пока не надоела немцам и они пальнули очередь … прямо у меня над головой… Потом уже мы ходили смотрели, много скотины немцы поубивали и побросали вдоль дороги. Так вот, и сами не взяли животинку, и нас обрекли на голод. Кушать приходилось лепешки из прелой картохи (мама каждому из детей пекла по одной, не больше), да похлебку из травы без соли. Соли даже взять было негде. Сейчас ее вон сколько, а тогда соль – как золото ценилась. Трудное было время. Очень. Нельзя без слез вспоминать его. Не дай господь нашим внукам, правнукам когда-нибудь испытать войну…
А сразу после освобождения орловщины от немецко-фашистских захватчиков Татьяна Гавриловна уехала на заработки в Ливны, где активно началось строительство. Восстанавливала город из руин, потом работала на строительстве многоэтажных домов на Рабочем поселке, а в семидесятых СМУ-6 выделило труженице квартиру в доме на ул. Мира, в которой она живет и сейчас. На стройке в послевоенные годы познакомилась со своим будущим супругом Иваном. Он был младше Татьяны на девять лет, но, - шутит Татьяна Гавриловна, - мужиков - то не было, потому и вышла замуж за «малого». А прожили душа в душу. Вырастили двух дочерей, радовались, глядя на внучек. Жалеет только Татьяна Гавриловна, что ее родной Ванечка не увидел правнуков…
|
