Эти люди выжили, как им сегодня кажется, чудом. Вспоминая детство и начало войны, жуткие лишения, голод, не завидуют они сегодняшним детям, у которых все есть, — радуются за них. И все, несмотря на трудную судьбу, в один голос говорят: «Лишь бы не было войны — остальное можно пережить».
 04.03.2015
 Общество
 0 коммент.
 442 просм.
 Автор: Галина Кондратьева
 М.А.Сахарова (фото из семейного архива Сахаровых).  Н.И.Загудайлов (фото из семейного архива Загудайловых). Тамара
Рождение и раннее детство Тамары Васильевны Масленниковой связаны с чудом, благодаря которому она выжила. И это было под самым носом у немцев, наблюдавшим за крохой — умрет или нет!
— Я родилась в 1942 году в поселке Шумаково под Курском. Папа и его братья ушли на фронт в самом начале войны. Бабушкин дом, где мы жили, немцы сожгли по доносу старосты — ее сын Гавриил воевал против фашистов. Мы перебрались в погреб, где я родилась. Мама рассказывала, что в ту зиму стояли лютые морозы. Меня положили на тряпочки в плетеную корзинку, в которой выхаживали вылупившихся утят, бабушка повесила ее на шест, и это была моя колыбель. По рассказам мамы, бабушка была очень верующей и четыре года «стояла на коленях» — молилась о своих детях, чтобы они вернулись с войны. Раненые, контуженные, но вернулись все.
А еще бабушка сложила из кирпичей маленькую печь, собрала по деревне оставшиеся от бомбежек и пожаров ведра без дна, сложила из них трубу и вывела из погреба наружу, наверх. Печка согревала воздух и воду в чугунке.
В этой же корзинке Тамару несли по ночам, прячась от бомбежек (в погребе могло завалить). Ее мама рассказывала, что ночи были страшнее дня от вражеских налетов.
— Когда я была подростком, бабушка иногда обнимала меня и говорила со слезами: «Деточка, прости меня! Я просила Бога забрать тебя, младенца, потому что ты голодала, мерзла, мы думали, что ты не выживешь! Но он не забрал». Значит, я должна была выжить, — рассказывает Тамара Васильевна.
Самое невероятное то, что немцы, которые в ту зиму поселились в соседней избе, знали, что в погребе прячется семья с новорожденным младенцем. Когда они подходили к двери, бабушка в панике просила маму Тамары: « Полина, моли Бога, чтобы мы не мучились, и они бы убили нас всех сразу!» Фрицы открывали дверь, светили фонариком и спрашивали Полину: « Матка, гуд?» Она не знала, что такое «гуд», думала, что «гуд» — это война, шум и гул самолетов, и отвечала: «Да, пан, гуд, гуд!» Они смеялись и уходили. Потом приходили снова и смотрели, как жива семья. Немцы наблюдали за младенцем — выживет ли? Но она жила! Иногда они кидали кусочек сахара, хлеба или печенье, просили дать ребенку. В двухмесячном возрасте у Тамары на руке появилась опухоль размером с куриное яйцо. Ребенок кричал от боли несколько суток, и никто не знал, что делать. Немцы все это слышали. Вдруг в погреб спустился толстый немец и стал осматривать девочку. Наверное, думая, что она все равно не жилец, медицинским скальпелем отрезал опухоль, обработал и оставил маме вату, бинт и медикаменты, показал, что и как делать. Постепенно детский крик стали умолкать, боль отпустила, рана зажила, но до сих пор остался шрам. Когда пришла долгожданная весна, «дети подземелья» вышли на свет Божий. Немецкие солдаты собирались смотреть на нее, смеялись.
— Как раз в то время разыгралась Курская битва. Мама рассказывала, как три дня и три ночи горели земля и небо. Это было как конец света. На следующий день ни одного немецкого солдата в деревне не было — они ушли с зарей так быстро, что никто даже не заметил. Мы не верили — думали перед уходом они всех нас перестреляют.
Когда отец Тамары вернулся с войны, один хозяин из девяти домов, все бабы и дети кинулись к нему с криками: «А моего папку не видели? А мужа не встречал?» Он говорил, что встречал всех, но еще в начале войны, не отнимая надежду у семьи. Позже помогал всем вместо мужа и отца по хозяйству, когда бы его ни попросили, а жене говорил: «Они были мои односельчане и боевые товарищи!»
А через два года начался голод. Это было также страшно, как и война. За те колоски, которые дети собирали в поле по колючей стерне и несли в колхозный амбар, им давали по маленькому кусочку хлеба. Тамара Васильевна с тех пор никогда не выбрасывает хлебные крошки: « Пусть их съест червяк или склюет птица, хлеб не должен пропадать — это жизнь!» Слезы стоят в ее глазах…
— Сегодня стараются стереть понятия об общечеловеческих ценностях. Бесцеремонно распоряжаться человеческими жизнями никто не имеет права. Сила Вселенной, которую мы называем Бог, требует к себе уважения и почитания. Там, где она попирается, следует возмездие. Но я всегда молюсь о милости, даже к врагам. В селе Беседино под Курском есть мемориал-кладбище немецких солдат, один из немногих в России. И это, я считаю, справедливо. Память и Время все рассудят.
Коля
Сегодня Коле - Николаю Ивановичу Загудайлову - уже за семьдесят. Но как сейчас помнит он те одни сутки, которые могли навсегда оборвать или поменять жизнь.
— У нас в селе Остров немцы пробыли всего сутки, но я их запомнил навсегда. Это было глубокой осенью 1941 года. Отец был ветврачом, и немцы хотели забрать его со своим обозом, чтобы он лечил их лошадей. Но благодаря своей находчивости, он избежал этой участи и гибели. В нашем доме немцы организовали штаб. Просмотрели все кладовки, тыкали штыками в кучу лузги для кур, нашли пятилитровый чайник с коровьим маслом, засоленное сало в кадке. Разозлились, что мать не отдала им припасы сразу. Поставили ее к стене и хотели расстрелять. Я к ней кинулся и вцепился в юбку, закричал. Тогда один солдат схватил меня за плечи, вытащил на крыльцо и так дал пинка сапогом с железным носом, что я летел с высокого порога, себя не помня. Два месяца с тех пор я не мог сидеть, спал только на боку, ходил кое-как.
Случай спас Колю и его маму от гибели. Дело в том, что в тот момент солдаты увидели, как со стороны Соловьевки к ним скачет конный офицер. Они захлопотали, отвели его лошадь в закуту, самого привели в дом. Вдруг он увидел, что на печке лежит старая больная бабушка. Это решило все — он дал команду уходить. Немцы собрались и ушли в соседнюю избу. Но рано утром фрицы покинули деревню. Наступая на Измалково, расстреляли там деревенскую жительницу, члена партии, секретаря сельсовета, которую захватили с собой. Немцы хотели подойти к Ельцу, но не дошли: со стороны Ельца на них наступали наши войска. Всех врагов сразили пули наших защитников!
А Коля и другие деревенские подростки в самый разгар войны пахали в апреле мерзлую землю на волах. Председатель колхоза будил их на конюшне, где они ночевали, в три ночи, до семи дети работали в поле, к восьми часам надо было идти в школу. За этот час волы отдыхали, приходила другая смена — и снова пахать. Летом косили сено, а есть было нечего.
— Какая там учеба! Спали от усталости на уроках. — Николай Иванович даже не хочет вспоминать: тяжело. Особенно голодное время. Ели все, что можно—котлеты из свекольной ботвы, лебеду, крапиву, конский щавель, мерзлый гнилой картофель, который удалось найти. Медпункты в деревнях и городе тогда были переполнены от опухших от голода людей, у них лопалась кожа на руках, ногах и по всему телу. Вспоминать это страшно, но и забыть нельзя.
Маруся
Мария Андреевна Сахарова родилась в деревеньке Постоялые дворы под Речицей. Их домик стоял на самом краю деревни. Из детей она была самая старшая.
— Мне было лет 12, когда началась война. Люди закапывали нажитое в ямы, пытаясь сохранить. В деревню пришли немецкие обозы, солдаты расселились по хатам. Остановились и в нашей. Забирали кур, молоко, яйца. Но нам, наверное, повезло, что они не были такими жестокими, хотя были моменты, когда мы понимали, что на шаг от гибели. Однажды ночью мы, дети, спали с матерью на печи. Братишка Миша спал с краю. Во сне он нечаянно свалился с печки, скатился на лавку, стоящую внизу, оттуда на немецкого солдата, спящего на полу. Немцы вскочили от неожиданности, закричали: «Ахтунг! Партизанен!», похватали оружие. Но, увидев сонного брата, успокоились и засмеялись.
Еще одно яркое воспоминание. Как-то мама пекла хлеб, и выложила готовые лепешки на стол, покрытый белой скатертью. В хату вдруг вбегают немцы: «Матка, матка, помогай!» Тут и смех, и грех. У них было правило—они сдавали казенное белье, получали свежее. И вот незадача — по каким-то причинам один немец обделался в прямом смысле. Забежал, значит, к нам в хату, надеясь найти выход из положения. Ну, стал снимать свои подштанники, и вдруг увидел белую скатерть — давай, говорит, ее. Бедная мать, оскорбленная и униженная, вынуждена была снять ее со стола и отдать фрицу на подтирку, да еще завернуть в нее его поганые тряпки. Упаковала узелок и прикрепила ему за ремень на спине, где они носили свое имущество. Но край испачканной скатерти предательски вывалился из узла. Обнаружив это, фриц наставил на маму автомат и заорал страшным голосом. Чудом избежала она смерти.
Справедливости ради стоит сказать, что не все немцы были гадами. Один из них хорошо относился к нам, помню, как он показывал фотографию своих детей. Он немного говорил по-русски. « У меня тоже есть дети. Я не хочу убивать, не хочу войны. Ваш Сталин и наш Гитлер — пух-пух!»
После ухода фашистов нашу деревню отправили в эвакуацию. Подводы приезжали несколько раз — всех не могли увести сразу. Маму с братьями и сестренкой увезли, а я осталась на хозяйстве одна и смотрела за коровой. Но наша корова пропала, и мне сказали, чтобы я выбрала из общего стада, которое сохранилось в колхозе. Я выбрала самую маленькую коровушку и пасла ее. Вот приехала очередная подвода, на нее сели деревенские детишки, старики. А я не могла — корова никак не хотела идти на веревке за подводой, пришлось мне идти пешком и ее подгонять хворостинкой. Когда мы проходили мимо деревни Угольное, откуда была эта корова, она вдруг замычала истошно и стала рваться домой. Ее еле удержали, а я, как бы мне не было ее жалко, понимала, что без коровы мы обречены на голодную смерть.
Мария Андреевна замолкает. А я представляю, как двенадцатилетняя девочка Маруся босиком шла за подводой и гнала корову из Речицы до деревни Зубцово. Это больше 20 километров!.. Удивительно, как встретились они в Зубцово. Еле живая, с кровавыми ногами, добрела Маша с коровой до деревни, привязала ее к березке, а сама повалилась рядом. Все тоже расположились на отдых, кто где, стали расселяться. Где же мама? Маруся еле поднялась искать родных, побрела к первому дому. И вдруг открывается дверь, и навстречу, как во сне, выходит мать…
Сегодня Мария Андреевна, ее братья и сестры вспоминают, как вернулись из эвакуации, а дома нет! Разрушен. Жили в подвале, куда весной заходила ледяная вода, и если бы не корова, к которой прижимались ночью, и пили парное молоко, не выжили бы.
— Я сегодня вспоминаю, сколько пришлось пережить нашей маме, Арине Гавриловне, и нам! Но отец за все с ними рассчитался! Прошел всю войну до Берлина, брал восмерых фашистов в плен, еще воевал на русско-японской. Мы выжили, благодаря Богу и добрым людям.
Уже в наше время испытания не оставили Марию. Она потеряла мужа, двоих дочерей, и приходится терпеть еще много трудностей. Ее спасают вера и сильный дух, закаленный с детства. Наверное, это свойственно многим людям военного поколения, и они для нас – огоньки в нынешней жизни. Живые свидетельства очевидцев того времени сегодня бесценны.
Лишь бы не было войны.
|
