Когда в нашу деревню пришли немцы, мне было всего три года. Следующие два года мы прожили в оккупации. В памяти осталось несколько эпизодов о вынужденном соседстве.
 18.03.2010
 Общество
 0 коммент.
 872 просм.
 Автор: Александра Алексеевна Требушкина
Немцы пришли в нашу деревню Плоская Болховского района зимой 1941 года и сразу стали обустраиваться. Для своей техники копали гаражи, для себя тоже делали все необходимое. Из нашего дома они решили сделать баню. Закатили железные бочки в дом, в стене пробили дыру для стока воды, а вместо ванны затащили деревянные ясли, в которых поили лошадей.
Нас выгнали из своих домов, и мы вынуждены были ютиться по 4-5 семей в одной хате. Ели по очереди: каждая семья раз в день, да и то если было что кушать. Хлебушек берегли маленьким детям, взрослые ели без хлеба и соли.
От скопления народа, от нечистот завелись вши как у взрослых, так и у детей.
Моя мама убирала в бане после того, как помоются немцы: стирала белье, которое они оставляли, мыла полы. Для стирки они оставляли ей кусочек мыла. Украдкой мама мылась сама и мыла меня. Кстати, купать ребенка они разрешали, показывая жестами – маленькую можно, а взрослого нельзя - «пук-пук» - застрелят.
И вот в один из вечеров, мать, быстро искупавшись, пришла в дом, где мы теперь жили, и послала помыться свекра, моего дедушку. Говорит: «Иди побыстрей, вроде помылись немцы». И только дедушка снял белье, залез в эти ясли, ему лицо осветили фонариком. Это был комендант, пришел проверить. Дедушку забрали от семьи, посадили с пленными, которых они таскали за собой, как рабочую силу. А на второй день пришли за мамой, повели на до-прос в комендатуру. Спрашивали, почему дала ключ. Мама, опасаясь за меня, солгала, что ключ он взял из одежды сам.
К обеду этого дня дедушку вывели на улицу, построили нескольких немцев с винтовками. Людей выгнали смотреть расстрел. Выгнали и маму с бабушкой. Мама шла со мной на руках. Дедушка стал на колени перед немцами, просил прощения, но это не помогало. Народ стал молиться, в том числе и моя мама. Меня она спустила с рук, поставила рядом. А я, как рассказывала мама, увидев своего дедушку, стоящего на коленях со связанными руками, рванула к нему и, в одну секунду оказавшись около него, начала поднимать. Немцы оцепенели.
Комендант что-то крикнул своим. Наверно, он приказал им отставить, так как те опустили винтовки. Затем приказал матери убрать ребенка, но не тут то было. Я так вцепилась в дедушку, что оторвать было трудно. Тогда мои мама и бабушка повалились перед комендантом на колени. Бабушка целовала ему сапоги, просила прощения. Дедушку помиловали, но через переводчика сказали, что если еще раз повторится, расстреляют всю семью, в том числе и ребенка. У мамы после этого отобрали ключ, передали его другой женщине.
Чуть раньше, перестраивая наш дом, немцы обнаружили тайник в буте под печкой. Зная о приближении врага мои родные спрятали туда выделанные овчины. Немцы вытащили их и стали шить себе на ноги чуни на маминой швейной машинке, которая также была под печью.
Матери было очень жаль машинки, она пошла просить ее назад у немцев. С собой взяла меня. Она вошла в хату, поставила меня у своих ног и стала им объяснять, что нельзя на такой машинке шить овчины. Поняли они или нет, не знаю, но один немец схватил чурбак, который служил им стулом, и с силой бросил матери под ноги. Мать не успела меня подхватить на руки, и тяжелый чурбак попал мне по ногам. В моей памяти остались страшная боль и испуг. Мать выскочила из той хаты, машинку нам не отдали. После ухода немцев она осталась, но уже сломанная.
Время шло. Немцев одних угоняли, на их место присылали других. Были среди них и человечные, понимали нужду и голод, сочувствовали, давая знать, что они не виноваты, что их заставили прийти на нашу землю.
Один из них показывал маме фотографию девочки такой же по возрасту, как и я, но совсем не такой на вид. Сытая, богато одетая, улыбающаяся. А я в лапотках, в одежке, сшитой самой мамой кое из чего, была похожа на маленькую нищенку.
Иногда этот немец давал мне шоколад и очень удивлялся, качал головой, как я из этой плиточки выделяла дедушке, бабушке и мамке.
Скоро староста деревни узнал, что мой дед связан с партизанами. Он поступил по-человечески: нашу семью всего лишь перегнали в Знаменский район в деревню Перьково.
Нас приютила женщина Наталья Ивановна Насенкова, мать троих детей, впоследствии оставшаяся вдовой.
Каким-то образом дедушка услышал, что нашу деревню освободили, и решил пойти в разведку. Пешком он прибежал ночью, еще с улицы крича: «Собирайтесь – ушли!» Всем было понятно, кто ушел. Его еле-еле уговорили и хозяйка, и мама с бабушкой дождаться утра.
Утром тронулись в путь. Вот тогда снова в моей памяти что-то осталось. Наша хата с большой дырой в стене, и наша соседка, которая звала к себе поужинать, заночевать.
А потом хорошо помнила, как вернулся с войны мой папа. Мы с бабушкой ходили в овраг, собирать листву с липы, семена конского щавеля, лебеду, в общем, что попадется, для того, чтобы испечь из этого хлеб. А когда подходили к деревне, из крайнего дома женщина крикнула: «Парашка, Алешка (это мой отец) письмо прислал на сельсовет». Бабушка сразу же упала, потеряла сознание. После она сказала, что подумала - пришла похоронка, поскольку письмо пришло на сельсовет.
Отец дал запрос, жива-ли его семья, так как знал, что у нас были немцы. Бабушку отпаивали водой, махали перед ней платками, а я убежала домой за мамкой. Домой бабуля так и не смогла дойти сама. Ее принесли на руках мама и соседки.
Женщины в то время ходили в город за семенами. Транспорта тогда не было никакого, даже лошадки, и семена из района носили на себе, чтобы что-то посеять колхозу. Расстояние до района 12 км и все, даже дети постарше ходили в город за семенами. Приходили поздно, еле ноги волочили. И в один из таких вечеров мама пришла с папой!
Отметить его приход было нечем, ни у кого не было ничего. Даже цыпленка, не то чтобы коровы – все пожрали немцы. Но в этот вечер и есть никто не хотел: радости не было предела!
|
